• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:10 

Реальный мир.

Если бы я могла нарисовать такое я бы нарисовала старый маяк на краю огромного озера, столь огромного, что ты назовешь его морем когда не увидишь дальнего берега, с водой столь тёмной, что звезды не показывают в ней свои отражения из страха потерять их в этой глубине. Старый маяк стоял бы на ничейной полосе песка и ветра, между нашей землей и видимой безбрежностью, на утесе из выбеленных старых камней внутри которых, скрытно, таиться синева ляпис-лазури, и некоторые из которых похожи на "куриных богов" или может быть богов настоящих. Маяку было бы едва ли пятьдесят лет, но так как вещи стареют быстрей чем люди его цвета были бы приглушенными вместо ярко-алого кирпича и белоснежность облицовочных плит - бессольное море все также хорошо стирает цвета и новизну как и любое из настоящих морей. В это жаркое летнее время даже небо было бы выгоревшим, и я оставила бы только свет прожектора подлинно ярким, хотя днем в нем не было бы смысла.

Я воображала этот маяк каждый раз когда мы приходили на пляж, в то уединенное место с карликовым, поросшим травой, вдающимся в озеро мысом из то ли старых бетонных плит то ли все же камней, где не было, как стало в этом году, загона для собак и пункта продажи пиццы и проката катамаранов. В этом шумном, многотелом месте тяжело представить какого-либо рода тишину.

15:12 

Поиск чувств.

Это невероятное ощущение достижения, когда наконец-то завершаешь что-то, даже если это что-то совсем небольшое.
В промежуток между последней страницей и отправкой всего написанного по почте, быстро, чтобы не начать перечитывать и выправлять "до совершенства" - сумятица опасений, надежды, радости и усталости.

Практически день в день два месяца примерно по часу утром перед работой чтобы заполнить формата А6 сорок с чем-то страниц, три исписанных ручки, едва не залившие работу кофе и дождь, но теперь это все закончено, и черновики выглядят как обломки скорлупы после того как птенец наконец-то вылупился.

15:13 

Сны.

Сегодня апокалипс пришел в серых тонах окаменевших городов. Поначалу они одновременно решили выбросить мягкую человечность из своих зданий, теперь бесполезную. Города затем укрылись в коконы, оставив людей заботиться о самих себе в мире где ни одно из зданий, не важно насколько большое или малое, старое или новое, давало им убежище или служило их необходимостям, поскольку теперь все здания имели свою сообственную, высшую цель.

Когда то, что осталось от человечества, посмело приблизиться к городам вновь, те были мертвы и неузнаваемы, чужды и изорваны изнутри, как выброшенная оборочка куколки после рождения бабочки. Города ушли, и все что осталось от них - включая человечество - было лишь отбросами родительного процесса.

17:32 

Выдуманные страны

"Цепь Света" является последовательностью маяков построенных на побережье Пайна небольшой и с тех пор растаявшей нацией Каим в качестве их последнего деяния на благо человечества. Проект занял большую часть последнего столетия нации и определенно привел к скорейшему упадку Каима, но вопреки всем сложностям нация никогда не остановилась в своей миссии сделать побережье (более) безопасным для навигации.

Из всех семнадцати маяков одинадцать все еще служат по сей день. В то время как их официальные имена едва известны (за исключением Маяка Вороньего Камня, к которому наследие Каим льнет сильней всего), большинство знает маяки по их прозвищам таким как Вдова, Бледная Леди, Кроха, Подсвечник, Одинокая Сестра и Солнечная Ведьма. Даже неработающие маяки все еще отчасти почитаемы, поскольку Каим построил их как предметы искусства не менее чем функциональные строения.

Город-порт Оайверейн является почти самым южным обитаемым местом на побережье Пайна, угнездившись между скал возле маяка Алая Свеча, который маяк город поддерживает с религиозным рвением. Пути в скалаз вокруг города закручены в сложные спирали, где тупики обычное дело, но сам порт безопасен даже во время зимних ветров, когда открытое море иначе засеяно гигантскими ледяными кристаллами, что бьют по невезучим кораблям не хуже бомб. Когда они разбиты сталью и огнем, такие кристаллы издают короткую печальную мелодию, как если бы прощая своих убийц.

Здесь, в Оайверейне, находится Лунный Рынок, где изранненная Луна ищет свой потерянный кусок, просеивая сквозь - безумная нищенка - различные товары, что путешественники привозят из далеких земель. Присутствие Луны заполняет всю землю светом, что смешивается и подавляет жалкий солнечный свет, и поднимает волны выше, покрывая ими, словно одеялом руины старого города на прежнем пляже, так что только шпили зданий все еще торчат из воды, яркие, несмотря на прошедшие столетия и погоду.

Один из прилавков на рынке продает цепи, что не могут быть разрушены. Именно этими цепями власти Оайверейна сковывают своих приговоренных прежде чем изгоняют их в ближайшие сны, в те времена когда присутствие беспокойной Луны становится настолько сильным, что сны сбегают прочь и прячутся в ветвистых спиралях путей вокруг города.

04:14 

Образ.

Пыль танцует в солнечном свете, помня об тепле той плоти, что когда-то была её соединяющим целым.

17:49 

Тишина.

Море вышло из берегов и плещется на улицах соленой водой под ногами десятков прохожих, всех одинаково-монотонных в сером и чёрном, и белых солевых линиях на ботинках. Молчание зимы, внутреннее молчание, в какие-то моменты становится всеподавляющим: схлопываешься в себе, становишься принимающей, но не передающей антенной.

Год за годом я читаю как люди обнаруживают для себя эту тишину. Обычно зимой, реже осенью, еще реже летом. Они обнаруживают ее в себе, это тихое, ровное, глубинное место и для них кажется что это убежище. Возможно в какие-то дни это убежище, но это также ловушка.

Если вовремя не уйти, если вовремя не вернуться в тот шумный, напрасный, полный недопониманий мир, из этой тишины потом очень тяжело выбраться.

Она удобна. Стабильна. Пассивна. Всепонимающа. Мудра. Не нуждается во внешнем внимании. Она кажется тем самым просвящением, о котором говорил Будда. Ничего не надо говорить. Дай воде течь. Смотри на снег, вдыхай морозный воздух, делай шаг за шагом по просоленным улицам. Все понятно без слов - и находясь в этой тишине говорить слова, вкладывать энергию в слова, стремиться к новым словам кажется, через какое-то время, полной бессмысленностью. Все понятно и так. Ничего нигде не измениться если слов не будет - мир просто двинется дальше. Есть тишина, драгоценная, всепонимающая тишина - зачем мне что-либо еще?

Если вы когда-либо вдруг задумывались почему я практически перестала здесь писать, это ваш ответ. В конце концов какое-либо пылание, какое-либо стремление писать что-либо от души уходит в ту же тишину, потому что тишина становится душой. Смотришь на чистый лист - не важно, электронный ли, бумажный ли, внутренний ли - и он остается чистым. День за днём, месяц за месяцем, год за годом, и в конце концов понимаешь что больше не можешь писать даже если хочешь.

После определенного предела из этой тишины очень тяжело уйти. Меня пока хватает на два шага в месяц.

08:51 

Слова.

Вдохновение это момент разума в огне, когда он бросает свет в то место, где связи становятся видны между чем-то, что не было связано ранее. Эпоха Паруса соединена с фрактальными измерениями, и те связаны со снами как они видны по культурам южно-американских народов; конечно же, в этом состоянии только естественно знать, что все это может быть нарисовано черными силуэтами по акварели.

И всего лишь немногим поздней новый лист бумаги чист, бел, неизмененен своей снежной пустотой, что не будет нарушена следами от шариковых ручек - статичной и совершенной в своей тишине.

08:51 

Время.

Не пишите писем, в которых признаетесь в своей уязвимости. Это оказалось слишком хорошим способом внезапно потерять людей.

16:02 

Слова.

Сталь становится алюминиумом и пластиком, но её суть остается той же: она в кабелях, машинах и замках, в арматуре зданий, в молниеотводах, в проводах, в поездах метро и железнодорожных рельсах. Святые стали освящают соединения, проводимость, нити Ариадны, направления и навигацию, поиск пути.

Бетон прежде был камнем, прежде был кирпичом, он сбрасывает кожу, становясь стеклом. Он в дорогах и зданиях, в туннелях и мостах, в убежищах и стенах, всё равно насколько
видимых. Святые бетона - суть лабиринты, суть разделения, сокрытие и утаивание, окружающие складки множественные выборы, многие из которых не ведут ни куда конкретно.

Шум органичен, он всегда был и всегда будет органикой. Люди и их ткани, и их еда, и их растения, все втиснутые в бетон в удобных аккуратных разделениях, вредители и животные, что снуют между таковыми. Святые шума являют собой хаос и ошибку, отсутствие любой высшей цели кроме своего собственного громкого существования, упрямое Броуновское движение, что создает музыку, понятную лишь им самим.

Слепота лежит в гордости, свете и энергии, сияющих окнах и энергостанциях: огненный зверь прошлых времен, ныне избалованный и укрощенный в стеклянных ошейниках. Она требует сталь для существования, бетон для убежища, шум для смысла. Стерильные и пустые во всём, кроме внешности, святые слепоты сочатся вокруг, поют сквозь ночь, добавляют слой цвета к оболочкам лабиринта. Мираж ценности, память о чем-то, что прежде содержало теплоту, но сейчас разделено даже с ней, слепота - не солнце, даже в том ограниченном смысле в котором была ранее. Молись слепоте во всем что связано с внешностями, имитациями и прошлой славой.

Последний - чужак. Необходимый только шуму, он не слишком приветствуется даже им, приглашен только чтобы быть использованым и выброшенным после. Сам по себе чужак приходит без приглашения, уходит прочь без чьего-либо сожаления, корродирует все, к чему прикоснется. Святые чуждости это реки и моря, они приходят с дождями и метелями, и уходят прочь в сточных канавах - исполненные горечи, изношенные, более не юные, причиняя какое-то изменение ко всему, чего они коснулись, но не оставаясь чтобы увидеть результаты. Святые чуждости - святые освобождения что приходит с обрывом связей, едва терпимой обособленности, взаимодействия, что часто приходит непрошенным, и бега времени, иначе незамечаемого.

15:47 

Люди.

Связь через емейлы немного как азбука Морзе: стоит паре точек пропасть, как общий смысл общения становится прерванным. Я каждый день хочу написать четыре месяца-запоздалый емейл, фотографии граффити и музыку, которую я слышу, и места, в которых случилось побывать, и прочее, но каждый день сигнал каким-то образом потерян.

00:17 

Выдуманные страны.

Так говорят люди из Грах: как чайки над морем, нанизывая плач и жалобные крики в короткие декламации жадности, убийства и радости.

Так говорят люди из Кефанессе: щедро, хвастливо, бросая богатые описания налево и направо, вызывая к всему в тройках и четверках, если троек не хватает; их многословные речи полны смеха.

Так говорят люди из Хоргве: остро, отсекая прочь все ненужное. Слова полны движения, мест, состояний, действий, и изменения между ними, и мало чего еще. Все их песни произносятся тихо.

Так говорят люди из Бегоруны: медленно, пытаясь оставаться незамеченными внутри своих собственных слов. "Я" практически табу, "мы" практически забыто, бесполезно искать точку отсчета. Но они бдительно следят за всем остальным, как кто-то, кто потерял себя в комнате полной зеркал.

Так говорят люди из Аиабе: их речь словно забытый сад, сырая, и резкая, и полная колкостей, что скрывают редкую дикую звезду. Слова неухоженны, хриплы, перепутаны корнями и несут множество значений. Этот язык совершенно не приспособлен для письма, но если ты смотришь прямо на говорящего, правда практически всегда понимаема.

Так говорят люди из Сокора: неряшливо, перебивая друг друга, о детях как если бы те были странами, о странах, как если бы те были детьми, с бесконечными, повторяющимися деталями без концепта мертвого, отжившего свое прошлого.

Так говорят люди из Рере: ничего и никогда не отвернуто как безумие, сон или невозможное, с суровостью, что превращает каждого говорящего в сердце своей собственной абсолютной реальности; так выходит, что концепт ненависти для них практически невозможен.

Который из них мой язык? Как говорю я? Ведь Грах, и Кефанессе, и гордый Хоргве, и Бегоруна, и задумчивый Аиабе, и Сокор, и Рере, что редко видит сны – все они одно и то же место у моря, и разделяет их лишь время.

19:02 

Время.

Ровно год назад у меня появился мобильник. Странно значимое событие.

Мобильник у меня и раньше, технически, был, но Motorola от 2003 года, размером и формой больше похожая на миниатюрную пудренницу или ракушку-переросток, служила почти исключительно в качестве будильника даже тогда, когда была ещё актуальна.

Отсутствие мобильника было странным пари с самой собой: посмотреть как долго пройдет до того момента, когда мне действительно понадобиться мобильный телефон как телефон. Не знаю даже откуда это пришло. Наверное, бестелефонная ситуация продлилась бы и дольше, но год назад мне телефон просто подарили, в ленточках и упаковке, и с планом на год. Как-то так пришлось использовать.

После года можно констатировать некоторое привыкание к прежде абсолютно ненужной вещи, которая все еще практически никогда не используется как телефон. Если поставить себе целью не заводить аккаунты и не инсталлировать ничего нового, начальных приложений хватает чтобы слушать музыку (залитую через настольный компьютер) и собирать картинки зыбкой видеокамерой если не получается быстро сделать набросок на местности. Писать на телефоне невозможно, поэтому записная книжка продолжает быть актуальной. Игр нет, поэтому время в метро остается по-прежнему свободным. Рисовать все равно удобней на бумаге, и в той же бумажной записной книжке держать списки встреч. Вайфай можно не использовать, и, хотя всегда есть искушение подсмотреть непонятные в книгах слова, все равно выходит лучше записывать и потом искать по словарю, поскольку так перевод запоминается надежней.

Фотографии на пятьдесят процентов состоят из фотографий кофе, ещё на двадцать процентов из котов и собак, ещё на двадцать из неба, и остального уже как получится.
изображение

03:26 

Выдуманные страны.

За всю историю этого дневника в нем было совсем немного прямых цитат; по моим подсчетам три, плюс-минус одна. Множество людей могут сказать множество очень мудрых (и не очень, конечно) слов, в которых легко раствориться и забыть собственные.
Редко мне хотелось согласиться с кем-то настолько, чтобы запомнить их слова здесь.
Эта один из таких моментов.
"It is a world where the weird, the strange, the freaks, the kinks, the exotics and the fantastic are common. The heroes are outcasts, criminals, loners and minorities, fighting back against [Vaati] and his invasive military death cult. There is no galactic order, no Federation of Planets - just feudal city-states, private prisons, bounty hunters and a whole lot of empty space"

Некто Folding Ideas говорит про фильм "Хроники Риддика", но суммирует тем мое нынешнее направление в фантастических странствиях.
Беспокойная вселенная на границе идолизации смерти, вселенная, где единственное воплощение вселенского порядка равнозначно стагнации и, в конце концов, смерти, вселенная, где незнакомое, удивительное, странное, страшное и непривычное составляет очаги борьбы и жизни в океане безразличного одиночества космоса.
Может быть они носят более яркие цвета чем ржавчина и соль фильма (и, соответственно, цитаты), но суть их остается той же.

21:22 

Слова

Ceasefire.

Through mists of autumn day
my palm against your skin.
In trenches of our hearts
the hidden silence sleeps –
its mysteries forgotten.

21:23 

Поиск чувств.

С неба исчезло синева: смотрю на летние фотографии, и те, что плохой камерой с мобильного, и те что профессиональной, а там синь просто невероятная. Не верится даже что такое было над головой каждый день и что всё ещё существует сейчас, там, за тучами.

Но серое тоже близко сердцу. Оно не радует, оно не осуждает. Оно как тишина – заполняет пространство между словами, в конце концов само превращаясь в пространство.

И здесь все еще есть кафе, с которого можно смотреть на облака. Привыкнув к низким этажам и окнам стоящих лицом-к-затылку, словно арестанты, небоскребов центра, неожиданно обнаруживаешь что небо всё же бесконечно.

Из центра города, в любом направлении взгляда, видишь не меньше восьми тысяч источников света. Есть такой странный термин, загрязнение светом, что вспомнился мне недавно, когда на нашей улице на две недели сломался фонарь и от этого, если стоять в самом центре темноты, можно было блекло-блекло видеть три звезды на небе. Это последний раз за три года когда я как-либо видела живые звезды.

Говоря о загрязнении, рождественская музыка что звучит в магазинах, обычно ужасна, обычно всеприсуща и обычно столь же радостна как тухлое яйцо, подкинутое под кровать. Оттого даже не сразу вериться собственным ушам, когда в весьма значимом супермаркете кто-то включил печальную флейту с чем-то очень отдалённым к сезону. Тихо-тихо, словно сам испугавшись собственной дерзости.

Водитель автобуса, лихо подруливая к конечной, оглашает в микрофон "Свободен в этом году и с праздниками всех!" с таким радостным чувством, словно действительно получил свободу.

Говорят что где-то под Киевом сейчас набухает сирень. Здесь местами можно видеть искусственные деревья, из пластика, стекла и света, которые не гаснут круглый год. В парках давно отключена вода, отчего, исключая дожди, все движение в городе принадлежит людям, их машинам и голубям.

Я наконец-то набралась дерзости рисовать акварелью в кафе: помог раскрутившийся тюбик, бодрый цвет которого жаль стало выбрасывать. Ничего страшного не произошло, стены не рухнули, люди не поджали губ, несмотря на то, что краски и еда обычно воспринимаются плохо вместе. Акварель, хотя и содержит местами кадмий, не самый токсичный материал, особенно если с ней аккуратно и не путать чашку с чаем с баночкой воды.

Может быть завтра, послезавтра или на следующей неделе я нарисую синее небо и буду носить с собой, в окружении серого.

15:31 

Времена года.

Осень – острая фантомная боль в конечностях, которых у меня никогда не было.

18:32 

Дни.

Море – тяжелое от земли, бурое под крутыми зеленоватыми гребнями. Не отражающее синевы, но пока искрящееся на солнце. Рокот голоса его изменился, треснул, лопнул, надорвался, волны стали глубже. Море приносит бордовый налёт на прибрежные пески и прожорливо съедает следы там, где раньше позволяло им оставаться на солнце: пройдешь – и за спиной уже нет никакого свидетельства что здесь кто-то был кроме моря или кто-то когда-либо будет. Где-то у горизонта люди, вцепившись обоими руками в воздушных змеев, прыгают по волнам, среди солнца, среди искр, но здесь лишь рокот, и красноватый безразличный песок, и редкие прохожие, что сидят у каймы дороги и не подходят ближе.

18:03 

Время.

Мне будет не хватать этого моего sketchbook, восьмого по счету, так же как и седьмого, шестого, пятого и всех предыдущих четырех. Это не произведение искусства, из тех, где каждая страница выглядит картиной сама по себе: здесь есть торопливые зарисовски ТАРДИСа с чьей-то футболки в метро, в усталый воскресный вечер, с понятным дрожащим качеством. Но также в ней практически все лето: бесконечные облака, зарисованные в ожидании автобуса чьи-то кроссовки, рыбы-koi, стикеры с случайными строками из совершенно случайных песен, наклеенные поверх неудачного портрета (внезапно, лицо говорит глазами), маково-красные зонты двух, никак иначе не связанных между собой кафе, карты, псы (игрушечные и нет), десять разных рук. Шелковичные чернила. Построенный на цвете язык. Костюмы с местного фестиваля.

Новая sketchbook лежит рядом, ей еще предстоит получить имя и номер. Но даже если завтра температура всё ещё под тридцать, и небо столь же выцвевшее как и сегодня, до перезаштопанной облаками синевы, настоящее лето завершиться на этой, восьмой обложке, осязаемом рубеже времени, кольце окаменевшей древесины, белом между двумя черными линиями.

21:43 

Реальный мир.

Крошечное кафе-"пенал" с открытым на улицу ростовым окном. То пустое, то заполненное без узнаваемого ритма людьми с детьми, людьми с лэптопами и людьми с людьми так, что свободного места нет. Латтэ всегда горьковатое, сопротивляющееся тающим во рту кремовым сортам, что поднимают голову в прочих мелких кафе, тут и там. Практически всегда за кафе ухаживают мужские руки; имена барист-поваров-уборщиков, обсуждающих между собой последнюю серию "GoTT" можно узнать молчаливой хитростью, глянув на чек, если расчитываешься через gift-card. Луис, Сэм, Кирк, миниатюрная София, Джош и Амадеус, что похож на хитрого монгольского хана. Сумрачное, прохладное летом, слишком жарко натопленное зимой, широкие зеркала для иллюзорного увеличения пространства, галерея (на этой неделе пейзажи в пастели) в задней части "пенала", среди компьютерного класса людей, что не смотрят по сторонам.

Место как место.
Но если сесть у открытого ростового окна и закрыть глаза, то ветер в лицо и шум улицы с греческим именем немного напоминает море.

11:32 

Сны.

...and the Champion of Light knelt and said to Master of Darkness (who clutched his staff as if it was an anchor in all that madness) "Look at me with your true sight", and Master of Darkness did so, and saw only an empty shell, filled with indifferent light. "This is why" said the Champion then, smiling strangely, "I'm killing all those paladins whose morals are too complex. Light tolerates no competitors and allows no compromises."

Миражи Видений

главная